Жизнь и смерть крымского Шиндлера

Выдающийся врач и настоящий человек. В годы войны он спас от смерти не менее 500 человек и, зная об опасности неминуемой гибели, не бросил своих пациентов, разделив с ними трагическую участь.

Наум Балабан в Крыму появился в 1920-м, через несколько месяцев после того, как в Крым вернулась советская власть. За плечами — опыт службы в военных лазаретах, работа «помощника начальника нервного отделения» в одной из киевских больниц.

Наум Балабан

Психиатрическая лечебница в Симферополе уже после 1920 года родилась из отделения бывшей губернской больницы. Она получила внушительное «наследство» — к больным мирного времени добавились те, кто повоевал во время Первой мировой и Гражданской, множество крымчан, переживших на полуострове неоднократную смену власти, лишившихся близких, видевших трупы на улицах, умирающих от голода — всю жуткую изнанку террора и безвластия.В конце 1921 года в голодном, разоренном, разрушенном Крыму появилась холера. Вспыхнула она в самых крупных городах — Симферополе и Севастополе: именно сюда стекались толпы голодающих. Люди, продавшие и проевшие последнее имущество, жили на улицах и умирали там же. Советский ученый-биохимик Вацлав Кретович был в то время школьником, он писал в своих воспоминаниях: «Я помню, что в местной газете было сообщение о том, что в Симферополе был установлен факт торговли пирожками из человеческого мяса. Я своими глазами видел, как женщина ела сырое мясо дельфина. Люди умирали от голода прямо на улицах». Холера была предсказуемым спутником голода. Из десяти заболевших в Симферополе и Севастополе умирали шестеро.

При всех своих организаторских способностях Наум Балабан был врачом-практиком, ученым, исследователем. Он выбрал делом жизни психиатрию, и без малого двадцать лет отдал ей. Довоенная «балабановка» вовсе не была «домом скорби», местом пребывания опасных для себя и окружающих больных. Здесь лечили и вылечивали многих.

Первых немцев симферопольцы увидели 1 ноября. В центре города передовые части встретили мальчишки-старшеклассники, незадолго до этого собранные в истребительный батальон. У мальчишек были ружья — а навстречу двигались танки, немецкие автоматчики, укрывшись за броней, стреляли, как в тире — по одной пуле в сердце или в голову.

Через несколько дней лучшие палаты психиатрической больницы было приказано освободить для нужд немецкой армии. Больным выдавалось по 200 граммов недоброкачественного, с запахом керосина, хлеба и изготовленная из одних бураков, без единой капли жира.

За четыре месяца от истощения умерли около 250 пациентов. О том, что ждет остальных, медперсонал мог догадываться — а вот Наум Балабан знал наверняка. Больше того, в декабре 1941-го, после того, как противотанковый ров на окраине Симферополя стал братской могилой для местных евреев, крымчаков, цыган, он не строил иллюзий и в отношении собственного будущего. До поры, до времени его «спасала», видимо, пометка в личном деле: «вероисповедание — православное». Крещенного еврея немецкие власти не забрали вместе с остальными, а, возможно, так и планировали уничтожить — вместе с пациентами.

Им некуда было уйти — больным, которые не могли подняться самостоятельно с постели, людям и плохо ориентирующимся в действительности. Кого могли — выписывали, многие из выздоровевших умоляли оставить их в больнице. Так, красноармеец Селямет, вспоминала врач-психиатр Ольга Сивкова, после выписки ушел было, но вернулся — не смог добраться до своей деревни в Бахчисарайском районе.

Утром 7 марта 1942 года на территории психиатрической больницы появились немецкие солдаты, въехали машины. Тогда крымчанам слово «душегубка» еще не было известно. Последний день пациентов психиатрической больницы стал последним и для четы Балабанов, квартира которых находилась здесь же. Их в день ареста видела Мария Иогансон — врач и ученица Наума Исидоровича, друг семьи. Елизавета Александровна сняла золотое кольцо и сунула Иогансон: попросила передать сестре. Женщина успела выйти из квартиры, но ее догнал гестаповец и, ругаясь, выхватил кольцо. Еще одна сотрудница психиатрической больницы, Мария Шиляева, в показаниях упомянула: «Когда из дома Балабана немцы уводили к машине, Балабан сделал крестообразный и прощальный знак рукой и вошел с женой в машину, а вслед за ним вошли все остальные».

Рассказ о том, что врач и его жена в машине приняли яд, в гестапо их довезли бездыханными, повторяли многие симферопольцы. Другие утверждали, что Балабанов расстреляли. Когда готовилась эта статья, Борис Берлин отыскал в архиве подомовые списки симферопольцев, составленные во время оккупации. Педантичные немцы требовали, чтобы статус каждого жителя был обязательно отмечен. Возле фамилии четы Балабан стоит пометка карандашом: «расстреляны».

Сохранилось несколько фотографий Наума Балабана. Вот совсем юный военврач — кажется, что внутренне он, как пружина, сжат, сейчас фотограф скомандует: «Снято!» — и он заторопится по какому-то срочному делу. На нем — лицо человека, осознающего, как много он уже сделал, уверенного в себе, излучающего спокойствие и достоинство.